Лейтенант попробовал пошевелить ногой. Резкая боль ударила куда-то в пах. Комок тошноты подкатил к горлу.

Все — отвоевался.

— Что с вами, товарищ лейтенант?

— Сержанта Сахитова ко мне. Быстро.

Сахитов приполз на животе.

— Вы ранены, товарищ лейтенант?

— Ранен. Теперь командовать тебе.

— Мне?! — испугался Сахитов. Потому что сразу же вспомнил, что командиров чеченцы не жалуют, и если кто-нибудь из них погибнет, то отдуваться за это уже не лейтенанту, а ему. И тут же заканючил:

— Товарищ лейтенант, я не смогу…

— Это приказ! Повтори!

— Я не сумею…

— Повтори!.. твою мать!

— Есть командовать, — обреченно повторил Сахитов.

— Следи за тем вон леском. В следующий раз они скорее всего пойдут оттуда. И скажи, чтобы никто не высовывался. Меня, кажется, снайпер…

— А как же вы, товарищ лейтенант?

— Я ничего, я здесь.

Боль наполняла сознание, вытесняя из него все прочие мысли и чувства. В том числе вытесняя даже страх. Теперь лейтенант ничего не боялся и ни о чем не сожалел. Теперь ему было почти все равно. Только больно. Только больно, и все…

Боевики в атаку не шли. Они чего-то выжидали.

Сахитов сидел, навалившись спиной на мешки с песком, и внимательно смотрел на радиста, который беспрерывно и безнадежно вызывал Сотого. Он сидел и смотрел, и больше ничего не делал. Потому что не знал, что делать. И не хотел ничего делать.

— Смотри-ка, это же Русаков и Пахомов! — удивленно ахнул кто-то.

— Где?

— Да вон же, вон!

Рядовые Русаков и Пахомов стояли на коленях посреди поля. Руки их были связаны за спиной ремнями. Сзади них маячили фигуры боевиков.

— Эй, — крикнул один из них. — Где ваш командир? Я хочу сказать ему. Мы не будем стрелять.