Все лица развернулись к Сахитову. Сахитов посмотрел на лейтенанта.

Лейтенант лежал, прикрытый плащ-палаткой. Он был жив, но был безразличен к происходящему. Он уже не был командиром, командиром был Сахитов. Взгляды поднимали, толкали его вверх, взгляды требовали, чтобы он что-то сделал. Только что, полчаса назад, он был такой же, как все, только что он так же смотрел на лейтенанта, а теперь все смотрят на него.

Теперь спрос с него.

Сахитов нехотя поднялся на ноги.

— Ты, что ли, командир? — ухмыльнулся боевик.

— Ну я, — ответил Сахитов, и голос его сорвался.

— Давай сдавай оружие, а то я их убью, — показал боевик на Русакова и Пахомова. — Ну, что скажешь?

Сахитов стоял столбом, ничего не говоря. А что он мог сказать…

Глухо звякнул металл, и над головами пленников взблеснул на солнце тесак.

— Эй, ты что? Я сейчас буду резать!..

Рядовой Русаков увидел взблеск тесака и увидел, как он, описав полукруг, замер возле головы Пахомова.

Значит, его, значит, не меня, — взметнулась отчаянная, безумно-радостная, предательская мысль. Его — не меня! Его! Его!!

Боевик опустил тесак вниз, к груди Пахомова, придвинул, прижал лезвие к его шее чуть ниже кадыка, ухватил левой рукой за волосы, с силой оттянул голову назад и вопросительно посмотрел в сторону блокпоста.

Но Сахитов молчал — он стоял ни жив ни мертв, его била крупная дрожь.

Чеченец ухмыльнулся и без дополнительных предупреждений, без угроз и почти без паузы, резанул тесаком слева направо, глубоко врезая бритвенно заточенную сталь в живую плоть.

Голова рядового Пахомова откидывалась все дальше, удерживаемая чужой рукой за волосы, откидывалась уже противоестественно, как не могла, переламываясь назад. Из широко расходящего в стороны разреза упругими толчками, вперед и в стороны выхлестывала кровь.