— Ты гранаты раздал?

— Ага… То есть, так точно…

Сахитов выжидающе смотрел на лейтенанта. И все смотрели. Теперь от него, от их старлея, зависело, что будет со всеми ними дальше. Теперь он перестал быть занудой-взводным, которого старики-солдаты делили на восемнадцать, теперь он был офицером. Отцом-командиром. Почти богом. Потому что единственным, знающим, что делать в такой ситуации. Ну ведь учили же его чему-то в его училищах…

— Значит, поступим так…

— А мне что делать, товарищ лейтенант?

— А ты вызывай, вызывай Сотого. Беспрерывно вызывай. Все время вызывай…

Взять блокпост с ходу не удалось. Выставленные по флангам пулеметы резали местность длинными очередями, отзываясь на каждое подозрительное шевеление. Патронов у федералов было много. Единственное, чего было много. Даже больше, чем надежды.

Лейтенант метался по периметру поста, раздавая приказания. Теперь он не думал о жене, о будущих ее мужьях и своем неродившемся ребенке — некогда было. Теперь он думал о том, чем прикрыть наиболее вероятные направления атаки, о флангах, связи, боезапасе… Теперь он воевал…

Две атаки захлебнулись. Боевики оттащили в ближний лесок одного убитого и двух раненых. Что было для обычного блокпоста много.

— Скажи снайперам, пусть работают по офицеру.

Чеченцы говорили на одном с обороняющимися федералами языке, потому что служили в одной армии, обучались в одних и тех же воинских училищах, жили в одной стране.

— Пусть выбьют офицера!

Во время очередной перебежки лейтенант получил пулю в бедро. По инерции он пробежал еще несколько шагов и упал за бруствер из сложенных друг на друга мешков. Тонкие струйки песка из пробитой пулями мешковины сыпались ему на погоны и за шиворот. Правая штанина густо набухала кровью. Но лишь с одной стороны. С другой ткань была сухой. Ранение было слепым. И значит, пуля могла раздробить кость.