Дуло автомата оторвалось, отодвинулось от щеки, от лица и остановилось против глаз.

— Молись своему богу, — сказал чеченец. — Сейчас я тебя убью.

Русаков в последнем, смертном ужасе сжался, замер, стиснул до боли веки, словно мог этим защититься от пущенной в упор пули…

Все!..

Чеченец надавил на спусковой крючок. Сухо и коротко лязгнул затвор.

И все. Выстрела не последовало. В рожке больше не было патронов.

Довольный собой чеченец отошел на шаг, презрительно взглянул на рядового Русакова, по штанам которого, между ног, расползалось темное, парящее пятно.

— А-а… ишак!

Все русские не были мужчинами, они не умели воевать и не умели умирать…

Ночью чеченцы окружили блокпост. На шоссе, не доезжая трех километров, установили фугасы, чтобы встретить возможное подкрепление, на ближние высотки посадили снайперов.

Командир боевиков вышел на армейскую волну.

— Эй, слушай, не надо глупостей, мы воины — вы воины, вы хотите жить — мы тоже хотим. Зачем стрелять — давай договариваться…

Бледный как полотно лейтенант слушал чужой голос, с силой прижимая к уху наушник, и думал не о тактике скорого боя, а думал черт знает о чем. О том, что нет, не пронесло, не повезло, хотя всегда везло и до конца командировки осталось всего ничего… Что зря пошел в училище, а не, как советовали, в политех. Что теперь, наверное, придется воевать и, вполне вероятно, умереть. А дома осталась беременная жена, с которой после выпуска он не прожил и полугода, и теперь его убьют, и он не узнает, кто у него родился. А она останется жить и, наверное, быстро найдет себе нового мужа, потому что очень красивая…

— Ну так что, командир, договоримся? Потому что все равно договоримся, но будет много крови. Нам не нужна твоя кровь…

Лейтенант отбросил наушники.

— Сахитов!

— Я!

Сахитов был бледнее лейтенанта, был бледен, как сама смерть. Он мало напоминал недавнего бравого, с ремнем, болтающимся внизу живота, дембеля, он стал тем, кем был — девятнадцатилетним пацаном.