— Иди сюда… — поманили пальцем. Их поставили на колени, обшарили карманы и повели куда-то, подгоняя прикладами.

Шли очень долго, или показалось, что долго.

— А ну — стой!..

Рядовые Русаков и Пахомов стояли возле выложенной из камня стены какого-то сарая и испуганно смотрели на обступивших их чеченцев.

— Ты кто?

Русаков и Пахомов молчали, втягивая головы в плечи и слегка подрагивая, словно от холода, хотя был разгар дня, не было тени, и было очень жарко.

— Говори, чего молчишь! — ткнул молодой чеченец пальцем в лицо Русакова. — Говори! Не то сейчас!..

Сдернул с плеча автомат, с коротким лязгом передернул затвор. Русаков с ужасом смотрел на автомат и на чеченца. Губы его тряслись, из глаз сами собой ползли, оставляя на грязных щеках светлые, извилистые полоски, слезы.

— Ну!

— Рядовой Русаков… — испуганно прокричал Русаков.

Чеченец уронил дуло автомата вниз, под ноги пленнику, и нажал на спусковой крючок. Пуля ударила в грунт в нескольких сантиметрах от носков сапог, по голенищам хлестнули брызги земли и мелкие камешки.

Русаков подпрыгнул от неожиданности, отшатнулся, но сразу же уперся лопатками в каменную стену. Отступать было некуда.

Чеченец сделал шаг вперед, ткнул еще дымящееся, теплое дуло в щеку Русакову. Надавил. Еще сильнее. Русаков запрокинул голову, больно, до крови ударившись затылком о каменный выступ.

Там, за воронено поблескивающим дулом, за кожухом затвора, за планкой прицела он видел чужие, черные, злые и одновременно насмешливые глаза. Видел, как напряженно подрагивает высунувшийся из скобы спускового крючка указательный палец.

Вот сейчас… сейчас…

Глядя вдоль дула в испуганно расширившиеся глаза пленника, чеченец, чуть повернув голову, что-то сказал на своем языке.

За его спиной одобрительно заговорили, засмеялись. И он тоже в ответ засмеялся.