— А какие-нибудь дипломы, разряды есть?

— Дипломов нет.

— Тогда извините.

Иногда соглашались взять без диплома. Но когда узнавали про участие в боевых действиях и про плен — отказывали.

— Почему вы не берете меня? Потому что я воевал? — горячился Сергей.

— Ничего подобного. Просто… просто вакансий больше нет.

Сергею были неприятны отказы, и даже не тем, что он не получал работы, а тем, что его, как он подозревал, считали человеком второго сорта. Даже когда не считали, а действительно не было вакансий.

— Почему они нас не любят? — спрашивал у таких же, как он, никому не нужных ветеранов необъявленных войн.

— Потому что зажрались, пока мы там…

А может, действительно? Пока они шкуры под огнем дубили, их места на гражданке всякая шваль позанимала.

И это была правда. Но не вся правда.

Ветеранов не любили за вздорный характер. За оголенные нервы, за то, что они предпочитали любой спор решать глоткой и кулаками. А умел и мало, умели только ходить в атаки, спать в чистом поле, укрываясь бушлатом, и умирать. Они ушли из той военной жизни и не пришли в мирную.

— Ты бы побрился, причесался, костюм надел, — советовала мать. — Может, тогда тебя возьмут.

— Ничего, и так сойдет. Им сойдет. Когда я в окопах гнил, я устраивал их в любой одежде.

— Но ты должен понять…

— Я никому ничего не должен! Это они должны. Мне! За то, что я там, за них…

Он не умел пригибаться, не умел нравиться. И не хотел.

Каждый новый отказ злил его, как быка красная тряпка, пляшущая перед ноздрями. С каждым новым отказом у него уменьшались шансы на удачу. За него похлопотали друзья.

— Пойдешь грузчиком на рынок, мы договорились. Работа там, конечно, не сахар, но платят хорошо. Покажешь себя с лучшей стороны — может, даже в завсклады выбьешься…

Народ в бригаде был разношерстный — опустившиеся мастера спорта, сокращенные из оборонки итээровцы, отставники-офицеры, недавние зэки. Были и «ветераны». Правда не этой, той, давней, десятилетней войны.